eng

Каталог

Палладио в России. От барокко до модернизма / Редакторы-составители А. Ипполитов, В. Успенский. М.: Кучково поле, 2015.

Изданный в 2015 году каталог московской выставки «Палладио в России» — это русскоязычный (доработанный и дополненный) вариант каталога, выпущенного на итальянском языке в 2014 году к венецианской выставке «Палладио в России. От барокко до модернизма / Russia Palladiana. Palladio e la Russia dal Barocco al Modernismo».

По своему содержанию и значению книга «Палладио в России» выходит за рамки традиционного музейного каталога. Собственно перечень экспонатов с их уменьшенными изображениями и аннотациями занимает всего 40 страниц этого солидного издания. Солидного — сразу по двум причинам. Во-первых, потому что всего в этой книге 440 страниц и 300 иллюстраций высокого качества. А во-вторых, потому что каталог представляет собой первое уникальное исследование истории палладианства в России начиная с конца XVII до конца XX века. 19 разделов книги характеризуют все этапы русского палладианства, начиная с 1699 года (первое упоминание имени Палладио на русском языке в рукописи князя Долгорукова) и заканчивая советским периодом, на архитектуру которого оказали большое влияние идеи и творения великого итальянца.

Авторы статей к разделам книги: кураторы выставки, сотрудники Государственного Эрмитажа Аркадий Ипполитов и Василий Успенский, ректор Московского Архитектурного института Дмитрий Швидковский, историки архитектуры и преподаватели Юлия Ревзина и Вадим Басс, сотрудник Российской национальной библиотеки Инга Ландер.

Каталог «Палладио в России. От барокко до модернизма» — полноценное искусствоведческое исследование 300-летней истории русского палладианства и одновременно — увлекательное чтение для неспециалистов, богато иллюстрированное гравюрами, чертежами, рисунками, живописными работами, фотографиями сооружений и изображениями предметов декоративного искусства, предоставленных ведущими российскими музеями и архивами.

Вступительную статью куратора выставки Аркадия Иполлитова мы публикуем на нашем сайте.

Палладио в России

Утверждение, что Андреа Палладио — самый влиятельный архитектор Европы, стало аксиомой, то есть истиной, не нуждающейся в доказательствах не то чтобы даже истории архитектуры, а истории вообще. В рамках политкорректности это утверждение подправляют уточнением nella storia occidentale, подразумевая под этим опять-таки европейскую традицию архитектурной теории и практики. Но, увы, сколь бы мы ни старались избежать глобализации в истории, в истории искусства и в истории архитектуры, пока нам приходится признать, что европейская архитектурная традиция стала самой влиятельной в мире — хорошо это или плохо, уже другое дело. Построенные Палладио дворцы, виллы и церкви превратились в архитектурные образцы, paragone, так что на поверхности планеты Земля, во всей её протяжённости от Токио до Сан-Франциско и от Гренландии до Тасмании, здания, в которых с лёгкостью различаешь фамильное родство с тем или иным сооружением Палладио, чисто количественно гораздо более многочисленны, чем наследники какого-либо другого архитектора. Ситуация Палладио уникальна — ни про одного живописца, скульптора, писателя, философа, учёного, религиозного или политического деятеля сказать «самый» ни у кого просто язык не повернётся. Любое имя вызовет множество контроверзий, но у Палладио нет соперников, так как даже имя Витрувия — для истории архитектуры, быть может, и не менее значимое, чем имя Палладио — остаётся лишь именем теоретика. Единственное, что построил Витрувий, — это мистическая Базилика ди Фано, от которой не осталось и следа. О значении Витрувия много говорится со времен Средневековья, но Витрувий — классический пример не то что бы даже бумажного, а прямо-таки вербального архитектора, так его архитектура известна лишь из его собственных трудов.

Читать дальшеСкрыть полный текст

Палладио оказал громадное влияние на теорию и практику архитектуры, а через архитектуру — и на всё европейское сознание. Тем не менее практически все монографии, посвящённые Палладио, сопровождаются скорбными замечаниями о том, что до сих пор исчерпывающей истории палладианской архитектуры, architettura palladiana (palladianism в английской традиции, Palladianismus — в немецкой, palladianisme — во французской, и «палладианство» — в русской) в Европе (а также в Англии, России, Германии, Италии и т.д.) не написано. Скорее всего, подобное исследование написать и невозможно именно в силу значимости Палладио: под бесконечными вариациями термина architettura palladiana (или palladianesimo; кстати, в итальянском, в единственном языке, этот термин означает некое эпигонство, подражательность и вторичность, чего palladianism, Palladianismus, palladianisme и «палладианство» начисто лишены) в европейских языках подразумевается не только и не столько стиль и архитектура per se, сколько огромный политико-социально-культурный комплекс как каждой отдельной нации, так и Европы, и, в конечном счёте мира. Например, весьма часты и характерны рассуждения о том, что Палладио, явившись создателем парадигмы виллы, то есть частного жилища свободного человека, джентри и джентльмена, стал воплощением европейского либерализма. Именно поэтому наибольшее распространение палладианский тип загородного дома получил в Англии, а затем — в Соединённых Штатах, определив вид и Капитолия, и Белого дома. В то же время не менее часты и характерны рассуждения о том, что Палладио в силу своего непримиримого стремления к идеалу стал образцом для подражания архитекторов режимов, старающихся насильно придать реальности идеальные очертания «Государства» Платона, что, как известно, ведёт прямо к тоталитаризму. Таким образом, шедевры Палладио, великая вилла Ротонда, например, являясь воплощённой свободой духа, олицетворяют и полный над духом контроль — palladianesimo равно обслуживает как Рузвельта, так и Гитлера.

Это, конечно, гротескно-заострённый набросок проблемы palladianesimo, palladianism, Palladianismus, palladianisme, но подобная проблема существует, и она существенна для любой страны, в которой в том или ином виде встаёт вопрос о влиянии Палладио и об architettura palladiana. «Поэт в России — больше, чем поэт» — позволю себе здесь процитировать строки Евгения Евтушенко, также гротескно-заострённые, — и в России, склонной всегда впадать в крайности, Палладио превратился в нечто большее, чем Палладио. Собственно говоря, в России он превратился в «Палладия», как называл его страстный поклонник венецианского архитектора Николай Львов — один из переводчиков «Четырёх книг об архитектуре» и главный протагонист палладианства в России. Тем самым Львов старался акцентировать на том, что псевдоним архитектора Андреа дела Гондола, под которым он вошёл в мировую культуру, тесно связан с греческим словом Παλλάδιον, «Палладий». Известно, что вся Троянская война крутилась вокруг палладия, ξόανον, «ксоана», упавшего с неба, хранившегося в храме и гарантировавшего Трое безопасность, пока ксоан находился в городе. Это слово означает некий талисман, священный объект, приносящий городу или стране удачу и служащий им охраной, по-русски «оберег». В сущности, παλλάδιον — это симулякр, некий знак из области чистой семиотики, не имеющий прототипа в реальности. Связь в России между Палладио и παλλάδιον существовала всегда, пусть даже и на уровне подсознания.

Мы с точностью можем определить появление первого ростка palladianesimo в России: это 1699 год, датирующий рукопись первого перевода книг Палладио на русский язык. Авторство приписывается одному из князей Долгоруковых (предположительно, Алексею, но, с точностью какому именно, неизвестно), сподвижнику Петра I. Рукопись, хотя ее иногда и называют переводом Палладио, является некоей компиляцией из различных архитектурных трактатов. Значение рукописи огромно — она, по сути дела, вообще первый трактат об архитектуре на русском языке, так что без всякого преувеличения можно сказать, что архитектурная теория в России связана с венецианским архитектором с самого своего рождения. Имя Палладио сразу же маркировало Архитектуру, причём Архитектуру с заглавной буквы — слово «архитектор» на Руси было новым, ранее употреблялось редко, и господствовало слово «зьдъчий», что значило «гончар, строитель, каменщик». Само слово «Палладио» в России стало созвучно слову «Архитектор», то есть сразу же имя собственное превратилось в отвлечённое понятие, в знак, симулякр.

На переводах Палладио — неопубликованных и опубликованных — можно выстроить историю России с XVIII века по сегодняшний день. Первый, мистическая рукопись князя Долгорукова, появился тогда, когда Россия сделала решительный шаг из той обособленности, в которой она пребывала чуть ли не со времён Ярослава Мудрого, к Европе и в Европу. Псевдоним венецианского архитектора как бы маркирует рывок Петра I, время великих реформ. Второй перевод, также оставшийся в рукописи, это перевод Петра Михайловича Еропкина, сделанный им в конце жизни, в 1737–1740 годах. Архитектор Еропкин — личность примечательная и таинственная; он, отпрыск служилого московского дворянина, был послан Петром I за границу, прошел стажировку в Италии и стал чуть ли не первым профессиональным русским архитектором (не «зьдъчим»), а также одним из первых русских интеллектуалов в европейском понимании этого слова. При Анне Иоанновне он занимал важную должность главного архитектора Комиссии о Санкт-Петербургском строении, но, хотя имя Еропкина значимо для истории русской архитектуры, ни одной его постройки до нас не дошло. В Европе Еропкин набрался не только интеллектуализма, но и свободомыслия: он, несмотря на ласки Анны Иоанновны, был противником Бирона, всесильного временщика при царице. В 1740 году Еропкина арестовали, допросили и без особых судебных проволочек казнили по обвинению в заговоре против власти. Первый русский профессиональный архитектор и первый из свободных русских интеллектуалов стал также и воплощением русской оппозиционности власти — в России и архитектор, увы, вечно больше, чем архитектор. Впоследствии Елизавета Петровна реабилитировала всех казнённых по «делу Волынского», как назывался инкриминированный Еропкину заговор, прямо как Хрущев реабилитировал жертв сталинского режима:

Третий перевод Палладио был создан Николаем Александровичем Львовым, в 1798 году выпустившим первый и единственный том из «Четырёх книг об архитектуре». Львову, как отпрыску старинного дворянского рода, была уготована карьера при дворе, но он предпочёл службе творчество. Разносторонняя деятельность Львова рисует нам образ лучшего представителя того типа одарённых аристократов, что в сеттеченто получили имя dilettanti. С современным значением слова «дилетант» это определение имеет мало общего — dilettanti в Риме назывались просвещенные и состоятельные люди, занимавшиеся той или иной деятельностью не из-за денег, а из чистого духовного интереса. В дальнейшем итальянское словечко стало популярным во всей Европе, и наиболее яркими dilettanti были английские аристократы, джентри и джентльмены. В России этот тип появился именно во время Екатерины II, и в дальнейшем весь «дворянский период» русской культуры проходил именно под знаком dilettanti эпохи Просвещения. Англичане и были главными поборниками культа Палладио в неоклассицизме, приспосабливая тип венецианской виллы к своим либеральным английским нуждам. В какой-то мере Львова, страстного палладианца, можно назвать русским лордом Берлингтоном, но, впрочем, Львов был скромнее в средствах, чем английский лорд, более разносторонен в занятиях и симпатичнее характером. Для русского усадебного строительства имя Львова значит то же, что имя Берлингтона для английского (и Палладио для венецианского). Образ здания с палладианскими фронтоном и белыми колоннами портика, смотрящегося с пригорка в пруд и вписывающего неоклассицизм своих форм в русский пейзаж с щемящей естественностью, определен и предопределен постройками именно Львова. Феномен русской усадьбы связан не только с чистой архитектурой, но и с литературой, с искусством в целом и с бытом — с образом жизни вообще. Русская усадьба и есть то, что мы именуем «культура». Это — очень своеобразная вариация мифологемы ренессансной виллы; определило же русскую усадьбу именно львовское палладианство. Время Александра I и раннего Николая называют Золотым веком русской культуры, и нам оно в первую очередь предстает в образах «Евгения Онегина» и «Войны и мира». Помещичий дом с фронтоном и портиком, отражающийся в водной глади, — чистое палладианство, — непременный знак русского Золотого века. С конца XIX века и по сей день понятие «русская усадьба», а соответственно и русское палладианство, стало важнейшим культурным топосом, определившим русское сознание и русскую духовность.

Четвёртый — и последний — перевод Палладио увидел свет в 1936 году. Сделан он был Иваном Владиславовичем Жолтовским, самым влиятельным архитектором сталинского СССР. Год 1936-й весьма значим для истории России: это год принятия «Сталинской конституции», называемой также «Конституцией победившего социализма». Это год казни Зиновьева и Каменева, усиления сталинского террора, закручивания идеологических гаек и жесточайшего идеологического контроля. Когда же открываешь издание перевода Палладио, осуществленное Жолтовским, то охватывает странное чувство. Такое издание могло быть предпринято до революции, во время декаданса, в Серебряном веке, как именуют в России время между 1900 и 1914 годом. В книге нет даже упоминаний об СССР и об успехах в деле строительства коммунизма, что было обязательно в каждом издании, чему бы оно ни было посвящено, так как вся культура строго цензурировалась партийным аппаратом. Вместо этого — длинные посвящения аристократам и королям, прекрасно переведённый текст Палладио, повествующий о виллах и храмах, — нет и намёка на важность палладианской архитектуры для пролетарского государства, — и очень корректные немногословные примечания без единой цитаты из Маркса, Ленина и Сталина. Самое же главное — изображения: титульные листы со множеством аллегорических фигур, колонны, капители и дворцы, дворцы, дворцы…

На самом деле издание «Четырёх книг об архитектуре» Палладио было задумано Жолтовским давно, ещё до 1917 года. Книга вышла в 1936-м, а в 1937 году Жолтовскому исполнилось семьдесят лет, и издание Палладио, предпринятое по экземпляру, лично принадлежавшему архитектору, стало реализацией его мечты, зародившейся во времена как раз декаданса и Серебряного века. Парадоксальным образом любовь к классике и русскому неоклассицизму, взятая на вооружение идеологами сталинского режима, совпала с ретроспекцией, столь ощутимой в культуре русского модерна, и феномен русской усадьбы, сам по себе антиреволюционный и антикоммунистический, трансформировался: клубы, школы и дома культуры в СССР напоминали всё тот же образ здания с палладианскими фронтоном и портиком, смотрящегося с пригорка в пруд, помещичий дом. Заявленный второй том Палладио, в котором Жолтовский намеревался опубликовать также и портрет Палладио из собственной коллекции, приписываемый им Баттиста дель Моро и разысканный в одном из московских частных собраний специально для этой выставки, в свет не вышел. Несмотря на страшную популярность имени Палладио среди современных русских архитекторов, нового перевода Палладио так и не сделано, да и переиздания «Четырёх книг об архитектуре», появились лишь в 1960-е годы.

Таков вкратце общий контур истории русского palladianesimo. Как было уже сказано, русское palladianesimo имеет точную дату рождения — 1699 год. Конечно, в искусстве даты важны, но не они его определяют. Когда оказываешься перед церковью Покрова Пресвятой Богородицы на Нерли, называемой также просто Покров на Нерли, что была построена близ Владимира в середине XII века, вдруг поражаешься тому, как, оказывается, близок дух древнерусского зодчества к Палладио: не palladianesimo, а именно architettura palladiana. Близок Покрову на Нерли и образ львовской усадьбы, столь щемяще естественно вписывающей неоклассицизм architettura palladiana в русский пейзаж, и при взгляде на древнерусскую церковь приходит на ум вилла Ротонда: круг, вписанный в квадрат, платоновская конфигурация. Идеальный Круг, воплощение чистого духа, и Квадрат, олицетворяющий земную устойчивость, — Малевич настаивал на близости супрематизма к сакральному, к иконописи и иконе. Поразительным оказывается визуальное совпадение макета виллы Ротонда, сделанного в 1930 годы в Воронеже неким никому неизвестным мастером А. П. Любимовым, наверняка Виченцу и в глаза не видевшим, с картиной Малевича. В данном случае визуальное совпадение означает гораздо больше, а именно то, что в русском сознании Палладио стал Παλλάδιον — священным объектом. Задача данной выставки и состоит в том, чтобы через историю palladianesimo в России представить даже не просто Палладио в России, а особый феномен, Россию Палладио, Russia Palladiana.

Аркадий Ипполитов